Рубрики


« | Главная | »

«Как не стать Ионычем?» по рассказу А.П.Чехова «Ионыч»

Автор: Раиса Фёдоровна | 24 Апр 2010


Прежде чем ответить на вопрос, пытаюсь понять, как могло случиться, что интеллигентный, образованный доктор Старцев превратился в обывателя без имени, Ионыча? С чего начался путь его в бесконечный тупик? Ведь не «надутым поляком» приезжает он в город С? Человек-то он хороший. И в литературе, искусстве знает толк. А главное, он — труженик. Его главная жизнь в больнице. Он много занимается врачебной практикой, много работает, свободного часа не имея.

Личная драма Старцева началась с приезда в губернский город С.. Что-то нарушилось в естественном течении жизни города. Когда «приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни», то город начинал оправдываться перед ними, уверяя, что и библиотека есть, (которую за неимением читателей чуть не закрыли), и театр, и клуб. И, как правило, интеллигентному доктору Старцеву предлагалось познакомиться с семьей Туркиных, как самой культурной, интеллигентной семьёй.
Таким образом, город возложил на семью Туркиных ответственную роль. Они вроде рекламы города, исполняющие обязанность талантливой семьи.
И надо сказать, что свой крест интеллигентности и талантливости они несут «весело, с сердечной простотой». Банальные репризы Туркина, вроде «здравствуйте пожалуйста», необыкновенный язык, остроумие которого состояло в нелепых словах: «большинский», «недурственно», «покорчило вас благодарю». И эта нелепая поза лакея Павы, его бессмысленные слова: «Умри, несчастная!». И романы Веры Иосифовны «о том, чего никогда не бывает в жизни», и которые никогда не печатаются. И игра Котик, талант которой состоял, казалось, в том, чтоб как можно глубже вбить клавиши внутрь рояля. Игра, не вызывающая в душе никаких ответных чувств, кроме как картины, как с высокой горы «сыплются камни, и возникает одно желание, чтобы, они поскорее перестали сыпаться».
И чувствуется, что вся жизнь этого «самого талантливого» семейства в городе какая-то придуманная, театральная. Они, вроде, не живут, а играют в жизнь. Не своей, чужой жизнью живут. «Окна были отворены настежь, слышно было, как на кухне стучали ножами и доносился запах жареного лука… В мягких, глубоких креслах было покойно…» Вот она, такая же обывательская жизнь семейства Туркиных – с «жареным луком», «мягкими, глубокими креслами».
И если бы они одни такие! Весь губернский город таков.
Но это лишь предыстория драмы Старцева. Старцев оказался в жизненной ситуации, поставившей его перед выбором: пойти своей дорогой или свернуть на протоптанную; жить своей жизнью или жить чужой.
Что могло бы стать настоящей жизнью доктора Старцева? Он бы испытал самое возвышенное чувство любви, занимался бы врачебной практикой и достиг бы известности (ведь он труженик). Его бы интересовали вопросы культурной жизни. Он бы напевал Котику романсы «твой голос для меня, и ласковый и томный…». Играли бы в две руки на фортепьяно…
Но… Но случилось другое. Старцев не находит свою жизнь и поэтому начинает жить чужой жизнью. Промелькнет в его жизни единственный, настоящий эпизод.
Катя назначает влюбленному Старцеву свидание… на кладбище и, разумеется, не приходит. И этот час напрасного ожидания – едва ли не самый светлый и чистый во всей его жизни. К сожалению, на кладбище. Но это мир вне игры, созданный пейзажем. Это был «мир, не похожий ни на что другое – мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную…». Как ни странно, но здесь при лунном свете, на кладбище Старцев жил собою, своими душевными порывами. «Ему хотелось закричать, что он хочет, что он ждет любви во что бы то ни стало…»
Вот в этом эпизоде – высшая точка рассказа, после которой начинается падение доктора Старцева, его путь в бесконечный тупик.
Искренне увлеченный Катей, нравственно чуткий доктор Старцев сразу почувствовал выдуманную «талантливость» Туркиных. Он не поверил и словам Кити, когда она говорила о высоком назначении женщины. Он понимал, что воспитанная в атмосфере притворства, она уже и сама не могла не играть. Старцев понимал и другое: женившись на Кити, он должен будет бросить земскую службу и жить в городе, пополнив собою одну из «талантливых» семейств города.
Все понял, и потому увлечение как ножом отрезало, и сердце «перестало беспокойно биться». Но – и сам уклонился от напряженного душевного труда, не смог «выдавить из себя раба». Свернул со своей дороги, свернул на протоптанную. «Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, что остается только рукой махнуть и отойти».
А усвоив этот опыт, Старцев потихоньку начал отказываться от своего лица и от своей души. Его по-прежнему приводили в раздражение нелепые разговоры обывателей, но он «сурово молчал». Постепенно его существование становится ролью «надутого поляка».
Когда через четыре года Котик, разочарованная, понявшая, наконец, что она «такая же пианистка, как мама писательница», возвращается в город и пытается связать разорванное, Старцев, слушая ее взволнованную речь, думает уже не о предмете разговора. Он «вспоминает про бумажки, которые он по вечерам вынимал из карманов с таким удовольствием». «А хорошо, что я тогда не женился», — подумает он. И будет прав. Потому что понимал: прими он теперь условия Котика, — чем бы была его семья? – Вторым изданием семейства Туркиных. Такой семьи Старцев не принимает, играть чужую роль, притворяться он не хочет, но и на прежнее душевное движение уже не способен. Создать свою, настоящую семью, любовь, дом… Это значит надо стать самим собой. Не мог уже он взять любовь в свои руки. Поленился. Испугался. Роль «надутого поляка» сменил на роль «языческого бога».
«Когда он, пухлый, красный едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймоном, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах и кричит встречным: «Прррава держи!», то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог». Это уже перед нами не земский врач Дмитрий Ионович Старцев. Перед нами – типичный обыватель. «Куда это Ионыч едет?» Нет, он уже приехал в губернский город С. И теперь у него другая роль. Когда приезжие станут жаловаться на скуку и однообразие жизни, он, оправдываясь, будет говорить, что, напротив…
Вот такая история жизни доктора Старцева. «Он одинок. Живется ему скучно, ничто его не интересует». Все в нем ушло во внешнее, в «практику», в быт. И понадобилось для этого превращения всего несколько лет.
Остался ли Старцев все-таки выше окружающей пошлой среды или пришел к полному нравственному падению?
Еще через четыре года жизни среди обывателей он задавался вопросом: что хорошего? «Старимся, полнеем, опускаемся… Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу». Действительно, что хорошего в этом?
Но пройдет несколько лет… «Это вы про каких Туркиных? Это про тех, что дочка играет на фортепьянах?» Вот и все, что можно сказать про него. Нет человека, осталась одна пустая оболочка.
Превращение Дмитрия Ионовича Старцева в Ионыча – это чеховское предостережение нам, живущим совершенно в другую эпоху. Предостережение, как не стать Ионычем, Семенычем, Палычем, Иванычем… Это значит, надо извлечь нравственный урок из судьбы доктора Старцева. Любой человек в жизни однажды стоит перед выбором. Насколько сложен и чреват последствиями этот выбор, Чехов рассказал историей жизни своего героя.
Я считаю, что Чехова надо постоянно читать и перечитывать заново, потому что в его рассказах много мудрости, он говорит о пороках, которые были, есть и будут.
«Странное существо – русский человек! – сказал Чехов однажды. – В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в нем остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески – надо же работать! А у нас не умеют этого. Доктор, если он имеет практику, перестаёт следить за наукой, ничего, кроме «Новостей терапии», не читает и в сорок лет серьезно убежден, что все болезни – простудного происхождения. Я не встречал ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы: обыкновенно он сидит в столице или губернском городе, сочиняет бумаги и посылает их для исполнения. Сделав себе имя удачной защитой, адвокат уже перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности … Вся Россия – страна каких-то жадных и ленивых людей».
«…А у нас не умеют этого», — это о своей России пишет писатель. А меня так и подмывает утверждение заменить вопросом: «А у нас умеют это? Работать с любовью с верой?»
Работать не только умственно, физически. Работать – над душевным состоянием своим. Ведь в чем суть личной драмы доктора Старцева? – В том, что он однажды уклонился от напряженного душевного труда, поддался страху перед непривычными для русского человека личными усилиями по «выдавливанию из себя раба», уклонился от выбора, ибо для этого нужно было переделать обе жизни – и свою, и Котика.
Чтобы не стать Ионычем, я советую, как в зеркало всматриваться в строки чеховского письма. Строки, которые можно считать своего рода программой новорождения каждого человека, его перехода из одного душевного состояния в другое. Вот они, поразительные слова…
«Необходимо, чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было… Напишите-ка (пишет он в письме к А.Суворину) о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонения чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченый, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, — напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская, а настоящая человеческая».
И было тогда Чехову двадцать девять лет. Чтоб не стать в жизни Ионычем, нужно обрести чеховскую способность сохранить в себе человека, свободного человека.

Темы: Чехов А.П. | Ваш отзыв »

Отзывы

© mir-lit.ru. Копирование материалов сайта разрешено только при установке обратной прямой гиперссылки