Рубрики


« | Главная | »

Как жить, какой путь выбрать? (размышления по «трилогии» А.П.Чехова «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви»)

Автор: Раиса Фёдоровна | 16 Сен 2010


Это вечные, русские, «проклятые» вопросы, возникшие давно из глубин национальной жизни и не ушедшие в прошлое.
Конец XIX века… В русскую жизнь на рубеже веков все заметнее вторгаются силы разрушения: у одних появляется нетерпеливое желание все изменить, переделать одним махом; это желание у других вызывает ответное чувство страха, недоверия, осторожности и замкнутости. А у третьих – желание сбросить с себя груз забот, ответственности и добиваться любой ценой лишь одного – личного счастья в материальном ли, в душевном ли смысле. Таковы контрасты чеховского века.

А разве это и не контрасты нашего мира? Особенно выпавшие на долю старшего поколения, переживших крутые перемены конца XX века. Воспитанные и выросшие в условиях социализма, они, однажды утром проснувшись, вдруг обнаружили, что живут уже при «капитализме». Совсем по-чеховским временам – одним махом. И нужно было во многом разбираться заново – с огромным трудом, терпением. Вот и получается, контрасты нашего мира, контрасты чеховского века – это наши, исконно русские, национальные, наследственные. Вот и оказывается, что главный ответ на эти вечные вопросы помогает найти нам Чехов и сегодня, через столетие.
Начну с трилогии.
Вот Беликов, герой рассказа «Человек в футляре», гимназический учитель. Как должно относиться к нему мое поколение читателей? Высмеивать его «футлярную» жизнь, презирать? Как автор оценивает его отношение к жизни?
«Людей одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете немала», – так начинает Буркин свой рассказ об учителе греческого языка, Беликове. Но Беликов не относится к категории людей одиноких по натуре. Он не переносит резких перемен в окружающей жизни. Обостренная тревожность, панический страх от вечного «как бы чего не вышло» превратили его жизнь в сущий ад. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге. Пытаясь отгородиться как-то от нее, Беликов создал себе, так сказать, футляр, который защитил бы от внешних влияний. Казалось, и мысль свою Беликов также старался запрятать в «футляр». «Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь». И что же? Может, кто-то из коллег попытался вникнуть в смысл этих опасений. Напротив, Беликов держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет. «Да что гимназию? Весь город!». Невольно возникает вопрос: почему? «Мыслящие, порядочные», читающие «и Щедрина и Тургенева, разных там Баклей и прочее…». А вот подчинились. А, может быть, дело в том, что где-то в глубине души уже многие чувствовали приближение перемен в жизни. Разве что не с такой мнительностью и не так болезненно, не так порою опасно для окружающих. Ведь говорил же Буркин: «Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Бояться громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, бояться помогать бедным, учить грамоте…».
Беликов, конечно, не может быть симпатичен ни автору, ни нам читателям. Более того, он вызывает в душе наше негодование, потому что в нем нет самого главного – стремления к свободе. «Футляр» Беликова превратил его в раба, который вечно всего боится. И самое страшное – это то, что «беликовское» оказывает влияние на людей, заражая их «футлярной» жизнью.
Целое столетие рекомендуют высмеивать и презирать учителя греческого языка Беликова. Но мне хочется сказать о другом. Произнесет Иван Иваныч фразу: «Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик». И действительно, вот тут бы и проявить человеческое участие, вникнуть бы в смысл этих «беликовских» предостережений. Но вместо этого провинциальный город затеял веселую облаву на бедного Беликова. Какое-то безответственное нравственное ребячество, похожее на то чувство, «какое мы испытывали давно – давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому, а мы бегали по саду час – другой, наслаждаясь полной свободой». Все, в том числе и рассказчик, решают женить Беликова на «хохлушке – хохотушке» Вареньке. Более того, какой-то художник нарисовал карикатуру «Влюбленный антропос». Добросовестно поработал, не одну ночь, всем по экземпляру досталось. И Беликову тоже.
«Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного!» — понимает и рассказчик, но то же делает со всеми вместе. Безвинная на первый взгляд «веселая затея» закончилась смертью (я не скажу Беликова) человека. Но ведь всякий человек своей цены стоит.
И страшно то, что никто не почувствовал себя в этом виноватым (и рассказчик тоже). Более того бестактно, равнодушно и бессердечно, как будто речь и не о человеке, Иван Иваныч признается: «Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликовы, большое удовольствие».
Немалую роль в трагической развязке Беликова сыграл и Коваленко, учитель истории и географии, брат Вареньки. Направо и налево клеймящий всех и вся, сторонник радикальных мер.
Чтобы облегчить душу, поговорить о «неприличности ездить женщинам на велосипеде» идет Беликов к Коваленкам. Надо сказать, что «тот только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе». И как же поступит учитель истории, человек «прогрессивных» взглядов? «А кто будет вмешиваться в мои домашние семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим». А когда Беликов в полной растерянности и панике от того, «как бы чего не вышло», «… чтобы не перетолковали нашего разговора», скажет, что должен будет доложить господину директору содержание их разговора, Коваленко, схватив его за воротник, сбросит вниз по лестнице. Каково? «Интеллигентно», по-человечески, в соответствии «с прогрессивностью» взглядов.
Конечно, стыдно, позорно становится за Беликова, за его рабское соблюдение «циркуляров», «предписаний», «буквы закона».
И грустно… Так и хочется сказать словами автора: «Скверно вы живете, господа!». Человека иногда и послушать, понять надо, попробовать помочь.
Еще об одном «человеке в футляре», но уже в футляре собственного примитивного, чуть ли не животного благополучия знакомит нас Чехов в рассказе «Крыжовник». Ветеринарный врач Иван Иванович рассказывает историю своего брата Николая Ивановича. Рядовой чиновник он с девятнадцати лет в городе на казенной службе. Но выросший в деревне на вольных просторах, Николай Иванович тоскует в казенной палате от городской суеты. Всю жизнь мечтает купить себе маленькую усадебку и посадить собственный крыжовник.
«Сидишь на балконе, пьешь чай, а на прудке твои уточки плавают, пахнет так хорошо и … и крыжовник растет», — вот предел человеческого счастья в понимании Николая Ивановича. Долгие годы копит он деньги. «Жил скупо, недопивал, страшно жадничал, одевался бог знает как». Женился ради денег и замучил своей скупостью жену. Наконец осуществилась его места. Ему приносят на тарелке собственный крыжовник. «Николай Иванович засмеялся и минуту глядел на крыжовник молча, со слезами, — он не мог говорить от волнения, — потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:
— Как вкусно!
И он с жадностью ел и все повторял:
— Ах, как вкусно! Ты попробуй!». Но «было жестко и кисло», — грустно иронизирует Иван Иванович. Вот такое оно «крыжовенное счастье».
Тоскливо как-то от него и холодно. Вроде нормальное человеческое желание. Кто станет осуждать человека лишь за то, что он хочет быть счастливым, что сбылась его заветная мечта? И разве стыдно, безнравственно быть счастливым?
Но не такого примитивного. Против такого понимания счастья хочется сказать словами самого Чехова: «Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа».
А дальше Иван Иванович произнесет поучительный для нас монолог о счастливом человеке. «Он соображает: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила». Но имеет ли они право быть счастливыми, если рядом с ними столько несчастных. «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастье…» Иван Иванович не любит счастливых не потому, что они счастливы, а потому, что счастливый человек не видит несчастий других. Но так как «человека с молоточком нет, счастливый живет себе, не думая о том, что рядом столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания», необходимы решительные меры. Нужно не ждать, а бороться, ненавидя и не щадя никого, особенно же счастливых людей.
В одном прав Иван Иванович. Не может быть личного счастья на фоне несчастья большинства. Напоминание о несчастливых тоже справедливо. Но вот как же быть с «несчастными»? Опекать их, решать их проблемы, обеспечить их счастьем должен какой-то счастливый, добившийся своей цели «дядя Ваня»?
Как жить? Какой путь выбрать им, счастливым и несчастным? Считаю, что каждый человек проблемы свои решать должен самостоятельно. Искать и не сдаваться. Чаще взывать к внутреннему долгу перед самим собой. Выдавливать «из себя по капле раба». И тогда немая статистика значительно уменьшит число несчастных. И еще помнить чеховские слова: «Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро».
А вот как жить, какой путь выбрать героям рассказа с таким прямым названием «О любви». Трогательный рассказ помещика Алехина о вспыхнувшем чувстве к женщине, у которой была семья, дети, не может не тронуть нас, читателей. Чувство это, как выяснится вскоре, будет взаимным. Но не сделают они решительного шага, не могут они перешагнуть через свой нравственный долг. Честно ли это? К чему может повести наша любовь? – не раз ставили влюбленные себя перед этими вопросами. И они любили молча.
Но вот Лугановича по службе переводят в другой город. И лишь в самый последний момент, уже в вагоне поезда перед расставанием они откроются в своих чувствах. Кажется, все барьеры сметены. «Я признался ей в любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было все то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе…»
И что же дальше? А дальше – «поезд ушел». «Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались – навсегда». А мы остались в грустном размышлении. Как бы хотелось, увидеть счастливую развязку. А как же семья Анны Алексеевны? А как же личная утрата Алехина? – путаются мысли в голове у нас.
И все-таки, прав Алехин. Его чувство любви – истинно христианское чувство. «Моя любовь не может стать разрушением другой любви, другого дома». Он сохранил семью. И сам испытал счастье любви, и она по-своему была прекрасной. Он мог бы, как считают Буркин и Иван Иванович, сделать свою жизнь более приятной.
Мог бы… Но понял Алехин, что жизнь по собственному желанию менять, тем более разрушать, не нужно. И что у человека есть обязательства и перед жизнью, ее сохранением и перед самим собою: становиться все более внутренне совершенным ради самой этой жизни.

Темы: Чехов А.П. | Ваш отзыв »

Отзывы

© mir-lit.ru. Копирование материалов сайта разрешено только при установке обратной прямой гиперссылки