Рубрики


« | Главная | »

«В чем трагедия Григория Мелехова?» (по роману М.Шолохова «Тихий Дон». Перечитывая заново.)

Автор: Раиса Фёдоровна | 11 Окт 2010


Но прежде, почему именно судьба русского казачества в роковое для России время окажется в центре внимания автора столь масштабной эпопеи? Станица Вёшинская – родина М.Шолохова, пережила те же трагические события, что и вся Донщина. Поэтому материал этот был знаком писателю. Но были еще причины, более глубокие. Они были связаны с тем особым положением, которое занимало казачество в русской истории.

Казачество еще с времен Екатерины II занимало привилигированное положение: они освобождались от крепостного гнета и многих налогов, получили в полное владение занимаемые им земли. Все, что нужно было казаку, — это возможность спокойно заниматься своим главным делом – трудиться на земле. Практически революции и нечего было дать казакам, недостатка в земле они не знали, крепостного права тоже. Они своим честным трудом наживали свое состояние.
Но с другой стороны, казаки должны были исправно поставлять в царские войска за свой счет снаряженных и обученных воинов. Верой и правдой служить царю и Отечеству.
Таким образом, сама история казачества привела к тому, что всякий казак выступал как бы в двух ипостасях – землепашца и воина.
Вот эти две ипостаси и обусловили собой трагическую судьбу казачества в годы революции и Гражданской войны. Разворачивающиеся исторические события лишали казака права выбора между участием или неучастием в них (он изначально вынужден был принимать участие в этих событиях). В том-то и трагедия казака, что он вынужден был выбирать одну из противоборствующих сторон, ни одна из которых не была по-настоящему близка большинству казаков. Оказавшись между двух жерновов, казак пытался для себя найти какую-то общую правду.
Судьба Григория Мелехова стала символом трагических судеб русского казачества вообще.
В чем же причины бед и потерь Григория Мелехова? В чем его трагедия?
Размеренная жизнь земледельца, чем-то напоминающая течение реки: течет вода – идет время. Немудреные события казачьей жизни сменяют одно другое: пахота, посев, покос, жатва. Такой размеренной, немудреной жизнью живет и мелеховский двор, что стоит «на самом краю хутора», прозванные по-уличному – Турки.
Григорий – весь « в отца попер: такой же, как у бати, вислый, коршунячий нос, в чуть косых прорезях подеиневатые миндалины горячих глаз,.. даже в улыбке было у обоих общее, звероватое. От деда Прокофия унаследовал Григорий вспыльчивый и независимый характер и способность к нежной, самозабвенной любви. А кровь бабки – «турчанки» играла в его жилах и на полях боев, и в строю перед заносчивым офицером. Григорий уже по «паспорту» своей родословной отличался цельностью характера, словно вырубленный из одного куска. Он не может жить «двойной жизнью».
Достаточно вспомнить его страсть к Аксинье: «Если б Григорий ходил к жалмерке Аксинье, делая вид, что скрывается от людей, если б жалмерка Аксинья жила с Григорием, блюдя это в относительной тайне, …то в этом не было бы ничего необычного, хлещущего по глазам… Но они жили не таясь, вязало их что-то большое, не похожее на короткую связь… Так необычайна и явна была сумасшедшая их связь, так исступленно горели они одним бесстыдным полымем, людей не совестясь и не таясь, худея и чернея в лицах на глазах у соседей, что теперь на них при встречах почему-то стыдились люди смотреть». Не станет Гришка Мелехов, как вор, тайком, не будет скрывать своих чувств и готов ответить за их «незаконность» в казачьей среде.
Почувствует, однако, Григорий и естественную для нормального казака тягу к семье, к своему хозяйству, отвергнет и предложение Аксиньи «кинуть» все и уйти. «От земли я никуда не тронусь». И весь отдается созданию своего гнезда с Натальей, пришедшейся ему по душе и статью, и трудолюбием.
Но нет… Не сможет он отказаться от самого себя, от своего нравственного чувства. Оставит он хутор и уйдет с Аксиньей в Ягодное.
И тогда, когда Григорий решит уйти из банды Фомина, переждать время на Кубани, он заберет с собой и Аксинью.
И вот Григорий «мертвея от ужаса, понял, что все кончено, что самое страшное, что только могло случиться в его жизни, — уже случилось …». Он навсегда потерял свою Аксинью. Все было кончено. Теперь ему незачем было торопиться. Война отняла у него самое дорогое.
Никого не может оставить равнодушным самая печальная сцена в романе – сцена прощания Григория с Аксиньей.
«Аксинья умерла на руках у Григория, незадолго до рассвета. Сознание к ней так и не вернулось. Он молча поцеловал ее в холодные и соленые губы, бережно опустил на траву, встал. Неведомая сила толкнула его в грудь, и он попятился, упал навзничь, но тот час же испуганно вскочил на ноги. И еще раз упал, больно ударившись обнаженной головой о камень…
Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго…»
Волею судьбы Григорий лишен возможности делать то, что стремится делать: пахать землю и растить детей. Война отрывает его от земли.
Но столь же цельным будет поведение Григория и на войне. Высоко будет он нести казачью честь, честно выполнять свой казачий долг, не прячась за спинами товарищей. А главное, он всегда будет отстаивать свое «я», чувство собственного достоинства, Человека прежде всего в себе.
Выразительна в этом отношении сцена. Полк Григория стоял в четырех верстах от русско – австрийской границы. Учились в конном строю. Лошадь Прохора Зыкова, «норовистая и взгальная, при проездке лягнула вахмистерского коня…». Вахмистр наотмашь хлестнул Прохора плетью по лицу… Сотенный командир видел эту сценку и отвернулся. А суток пять спустя Григорий на водопое уронил в колодец «цыбарку».
Коршуном налетел на него вахмистр, занес руку:
— Не трожь!.. – глухо кинул Григорий.
— Что? Лезь, гад, вынимай! Морду искровяню!..
— Выну, а ты не трожь! – не поднимая головы, медленно растягивал слова Григорий… И добавил.
— Вот что, — Григорий оторвал от сруба голову, — ежели когда ты вдаришь меня – все одно убью! Понял?
Вовлеченный в братоубийственную войну, Григорий должен и убивать. Но убийства претят душе Григория. Распаленный безумием, творившемся вокруг, Григорий убьет безоружного австрийца. А потом вдруг слезет с коня и, сам не зная для чего, подойдет к зарубленному им австрийскому солдату, глянет ему в лицо. А оно покажется ему маленьким, чуть не детским. И «путано — тяжек» будет шаг его, будто нес за плечами непосильную кладь, а душу будут «комкать гнусь и недоумение». И долго потом еще «в походах и на отдыхе, во сне и в дреме» будет чудиться Григорию австриец тот, которого срубил он у решетки.
Мечется он в своих болезненных раздумьях, пытаясь докопаться до истины, но не может найти в душе своей какую-то точку опоры. Ищет Григорий свою правду.
И вот первое ранение. Первая награда – георгиевский крест и звание младшего урядника за спасение жизни командира. В госпитале встретится Григорий с Гаранжой. Узнает он от него досель неизвестные ему истины о том, кому нужна война и кто ее затеял. Бесхитростный ум Григория метался, искал выхода, разрешения этой непосильной для его разума задачи и с удовлетворением находил его в ответах Гаранжи. Умный и злой украинец разрушил за месяц, проведенный Григорием в госпитале, все его прежние понятия о царе, о его казачьем долге.
«Теперь я зрячий и … злой!» — скажет он, прощаясь с Гаранжой. И всегда с чувством собственного я, собственного достоинства. Произойдет с Григорием именно в это время, когда еще будет бродить в нем желчь гаранжевского учения, такой инцидент: госпиталь посетит особа императорской фамилии. И замечутся, «как мыши в горящем амбаре, лица врачебного персонала». Раненых приоденут, сменят постельное белье, попытаются, учить раненых, как отвечать особе и как держать себя в разговоре с ней.
И вот это «толпа блестящих мундиров и густая волна дорогих духов надвигалась на Григория». А он стоял возле своей койки небритый, худой, с воспаленными глазами. Гнев кипел в его душе: «Вот они, на чью радость нас выгнали из родных куреней и кинули на смерть… Оторвали от семьи… сытые, аж блестят. На коней, под винтовку, вшами вас засыпать, гнилым хлебом, мясом червивым кормить!…».
И не станет Григорий отвечать на нелепые вопросы особы. Напротив, в присутствии её он совершит выходку, за которую администрация госпиталя лишит его питания на три дня.
«Мне бы по надобности сходить… по надобности, ваше императорское,.. по малой нужде…» — скажет Григорий, указывая особе широким жестом под кровать. Отчего левая бровь особы встанет дыбом, произойдет заметное замешательство.
С чувством собственного достоинства поведет себя Григорий и в последующем за этой выходкой разговоре с заведующим госпиталя:
— Ты, каналья!.. – начал, заведующий…
— Я тебе не каналья, гад! – не владея нижней отвисшей челюстью, шагая к доктору, скажет Григорий. – «На фронте вас нету!»
Не будет Григорий участвовать и в казачьих грабежах. Запретит это делать не только своим казакам, но и собственному отцу.
Свое человеческое «я» сохранит Григорий в жестоких сценах. Вот он, молча раскидывая казаков протискивается вперед. Один против ватаги озверевших казаков, набросившихся на Франю. Но его догнали у самых дверей, валяя назад, зажали ему рот ладонью. Григорий… разорвал на одном гимнастерку, успел ударить другого в живот, но его подмяли, так же, как и Фране, замотали голову попоной.
Да, судьба его наделила большим, чем остальных. Война не убила человеческое в нем.
Вернется из госпиталя Григорий в родной курень. Но, как пишет писатель, «пришел с фронта Григорий одним человеком, а ушел другим». Свое, казачье, всосанное с материнским молоком, «кохаемое на протяжении всей жизни», возьмет верх над гаранжинской правдой.
Не мирясь в душе с бессмыслицей войны, он честно будет беречь свою казачью славу… «Ловил случай выказать беззаветную храбрость, рисковал, ходил переодетым в тыл к австрийцам, снимал без крови заставы… Огрубело сердце, зачерствело, будто солончак в засуху… С холодным презрением играл он своей и чужой жизнью…». Четыре георгиевских креста и четыре медали выслужил – вот то ценное свидетельство, как держал себя Мелехов на войне.
Но в душе – холодный мрак. На редких парадах стоял Григорий у полкового знамени, но «знал, что больше не засмеяться ему, как прежде… знал, что трудно ему, целуя ребенка, открыто глянуть в ясные глаза; знал Григорий, какой ценой заплатил за полный бант крестов!».
Мечется Григорий. Он казак, за свою доблесть получивший полный бант наград, но он по – прежнему разрывается между тягой к родной земле и долгом воина, между тоской по дому и семье и роковой страстью к Аксинье.
Мечется Григорий меж двух лагерей, пытаясь понять, на чьей стороне истина. Он чувствует, что и у красных, и у белых есть своя правда.
Будет чувствовать Григорий и правду Изварина, который в рассуждениях своих рисовал перед казаками картины будущей их независимой от России жизни. Но стоило ему встретиться с Подтелковым, как вновь перевесит в душе Григория прежняя правда. Не может он найти ту, свою правду, по-прежнему блуждает в лабиринтах истории. «Блукаю я, как метель в степи», — в этом признании весь трагизм душевного состояния Григория. Ломала усталость, нажитая на войне. «К кому же прислониться?» «Хотелось убирать скотину, метать сено, дышать увядшим запахом донника… Мира и тишины хотелось Григорию».
Но воинский долг требовал… И обобщая, Григорий выделяет правду белых, красных, казаков, мужиков. Пытается Григорий среди этих правд найти самого себя, и сам не может дать себе отчета.
Зарубит четырех матросов… А потом впервые в жизни забьется в тягчайшем припадке: «Кого же рубил! Братцы, нет мне прощения! Зарубите, ради бога… Смерти… предайте!..».
И сколько еще будет носить Григория история по своим полям. Его в равной степени будет потрясать и убийство подтелковцами пленного Чернецова и белых офицеров на станции Глубокая, и казнь Подтелкова и Кривошлыкова. Не приживется он в среде белых офицеров, потому что для них он «неотесанный казак». Но и красные боятся и ненавидят Григория, не разбираясь, почему и как он стал офицером.
Но на чьей стороне не оказывался Григорий Мелехов, ему хотелось одного: вернуться в родной хутор, почувствовать, как пахнут «волосы у детишек. Солнцем, травою, чем-то бесконечно родным». Ему хотелось пахать землю, вести свое хозяйство.
В разговоре с братом, Григорий однажды скажет: «Я … уморился душой. Я зараз будто недобитый какой… Будто под мельничными жерновами побывал. Перемяли они меня и выплюнули». Перемяли, да.. Но не смололи, не истерли в порошок. Не заставили стать гордецом, циником, мародером, палачом. Многое потерял Григорий, но устоял. Устоял, потому что всегда был человеком с чувством собственного достоинства. Даже генералу Фицхалаурову не позволял оскорблять, унижать себя.
Какую смысловую нагрузку несет в себе эпизод, когда генерал вскочил, ухватясь за спинку стула, закричал на Григория:
— У вас не воинская часть, а красногвардейский сброд. Вам не дивизией командовать, а денщиком служить!… Сапоги чистить!
Опустив глаза и, не отрывая взгляда от рук генерала, ставив голос почти до шепота:
— Прошу на меня не орать!.. Ежели вы, ваше превосходительство, спробуете тронуть меня хоть пальцем, — зарублю на месте!
И вот финал… Потеряв самое дорогое – Аксинью, Григорий возвращается домой. Семь полных лет носило его войной… И вот он у ворот собственного родного дома. Он держит на руках сына. Сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он искал свою правду, не зная, что давно ею обладает. А правда в том, чтобы жить на этой земле.
Суть образа Григория – поиски самого себя. А трагедия… А трагедия в том, что судьба наделила его большим, чем остальных. И в том, и это главное, волею той же судьбы он лишен возможности делать то, что стремится делать: пахать землю и растить детей.

Темы: Шолохов М.А. | Ваш отзыв »

Отзывы

© mir-lit.ru. Копирование материалов сайта разрешено только при установке обратной прямой гиперссылки