Рубрики


« | Главная | »

«Поднятая целина» М.Шолохова как зеркало коллективизации». Перечитывая заново

Автор: Раиса Фёдоровна | 04 Дек 2010

К сожалению, уходит время живой памяти. Время, когда мы имели возможность о том, что происходило давно, например, в те далекие тридцатые годы, услышать из уст живых свидетелей. Поэтому, когда мы слышим сегодня словосочетание «сплошная коллективизация», у нас оно не вызывает никаких ассоциаций.
Хотя оговорюсь, я сразу вспоминаю «Мужики и бабы» Б.Можаева, «Котлован» А.Платонова, «Облаву» В.Быкова, «Поездку в прошлое» Ф.Абрамова, «Поднятую целину» М.Шолохова.
Если бы меня спросили, какое из названных произведений о коллективизации, я посоветовала бы для изучения в школе, — без колебаний назвала бы «Поднятую целину» М.Шолохова.

Во-первых, испытываешь эстетическое чувство. Какая художественность, картины природы… А лирические отступления… Даже «черствая» душа не сможет спокойно, например, прочитать самый конец второго тома. Вот он… Разметнов пришел на могилу своей жены: «Снял фуражку, пригладил правой рукой седой чуб и, глядя на край осевшей могилы, негромко проговорил:
— Не по-доброму, не в аккурате соблюдаю твое последнее жилье, Евдокия…- Нагнулся, поднял кусок сухой глины, растер его в ладонях, уже совсем глухим голосом сказал: — А ведь я доныне люблю тебя, моя незабудняя, одна на всю мою жизнь… Видишь, все некогда… Редко видимся… Ежели сможешь – прости меня за все лихо… За все, чем обидел тебя, мертвую…
Он долго стоял с непокрытой головой, словно прислушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стариковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал теплый дождь…».
Во-вторых, — это общее впечатление от прочитанного: создается ощущение, что ты зримо видишь те далекие драматические события.
Какую же правду сказал нам как художник, а не политик, сказал не прямо, а через всю образную систему М.Шолохов в романе «Поднятая целина»?
Январским пейзажем начинается повествование в романе. Земля еще не проснулась от зимней спячки. Но уже, «овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады», «волнистые бугры зяби» напоминают о жизни в степи, чувствуется ощущение устойчивого тонкого многоцветного аромата днем и тишина, спокойствие в ночной степи.
И вот конец романа… «Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев гремячего буерака…» Печально и грустно заканчивается роман звучат как реквием заключительные его строчки.
Отпели соловьи дорогим его сердцу, Давыдову и Нагульнову. А пока в романе торжествует сама жизнь с ее «поспевающей пшеницей», «безымянной речкой», вспаханной степью, запахами земли, вишневых садов.
И все – таки возникает где-то в глубине вопрос: но поднята ли целина?
Действие в романе начинается стремительно. Ясным морозным днем въехал в Гремячий Лог двадцатипятитысячник Семен Давыдов с партийной установкой – устраивать счастливую коллективную жизнь гремяченцам. А той же долгой зимней ночью, минуя улицы, въехал в Гремячий Лог незнакомец – Половцев, матерый враг советской власти.
И уже с самого начала повествования возникает тема противоборства, ощущение того, что процесс коллективизации будет сложным и драматическим. И драматические события не заставляют себя ждать. Сцена убийства казака Хопрова и его жены поражает своей жестокостью.
Не простым, трудным и сложным был процесс коллективизации. Казачество, издавна занимающееся единоличным хозяйствованием на земле, привыкли к такому укладу своей жизни. А переход к коллективному труду ломал этот привычный для него уклад. Отказ от собственности… Разве мог он быть не болезненным? Разве можно вдруг и сразу изменить сознание?
Но коммунисты Гремячего Лога в составе Давыдова, Нагульнова и Разметнова выполняли директиву партии – стопроцентная коллективизация и в короткий срок. И надо сказать, что исполнителями они были добросовестными.
Но для казака этот процесс сплошной коллективизации был слишком быстрым и насильственным. У них практически не было времени, чтобы подумать, дать возможность созреть самой мысли о преимуществах коллективного хозяйствования.
Тем труднее и сложнее оказался их путь в колхоз. Достаточно обратиться к той статистике, которую приводит писатель на страницах. Тридцать два человека гремяченской бедноты явилось на первую встречу с посланником партии – двадцатипятитысячником Давыдовым. Когда Нагульнов предложит поднять руки тем, кто готов записаться в колхоз, при под счете поднятых рук окажется тридцать три. Кто-то, обеспамятев, поднимет лишнюю.
На второе собрание, проходившее в школе, помещение уже не могло вместить всех. «Казаки, бабы и девки густо стояли в коридоре, на крыльце». Но из двухсот семнадцати присутствующих за колхоз руки подняли только шестьдесят семь. И против ни одной руки не поднялось.
Такие, как Любишкин, Майданников сразу были готовы к вступлению в колхоз. Любишкин, например, «сам до колхозного переворота думал Калинину письмо написать, чтобы помогли хлеборобам начать какую-то новую жизнь». Середняк Кондрат Майданников соглашается с тем, что жить так, быками обрабатывая землю, дальше нельзя.
Но большинство присутствующих сомневались, мнение этого большинства хорошо выразил казак Николай Люшня: «Я так скажу: колхоз – дело это добровольное, хочешь – иди, хочешь – со стороны гляди, так вот мы хотим со стороны поглядеть; какая она в колхозе жизня взыграет. Ежели хорошая – впишусь, а нет – так чего же я туда полезу…».
Даже Кондрат Майданников, выступивший сразу за колхоз, чувствовал, как острый комок подступал к горлу, когда думал о своей «худобе», ночи не спал, все думал, как будет в колхозе как «кинуть на общие руки худобу, выросшую вместе с детьми на земляном полу хаты», как вырвать из сердца подлюку – жалость к своему добру?
Но времени на созревание мысли, обдумывание казак не имел. Вот потому жизнь в Гремячем Логу стала на дыбы, «как норовистый конь перед трудным препятствием». Сто шестьдесят заявлений о вступлении в колхоз будет уже у Давыдова, а потом начнется выход из него. Только за неделю о выходе заявят около ста хозяйств. Такова грустная статистика сплошной коллективизации.
Да и сами организаторы коллективизации не знали, к чему все приведет. По существу действовали вслепую, лишь теоретически представляли результаты преобразований, а потому совершали ошибку за ошибкой. Не смог Давыдов подобрать ключа к познанию многих людей и их взаимоотношений. Не дали времени подумать, увидеть преимущества коллективного хозяйства Титку Бородину. А ведь он в прошлом добровольцем ушел в Красную гвардию. Сражался стойко, имеет раны и отличие – серебряные часы. Но не стали считаться коммунисты Гремячего Лога с прошлым Титка, потому что нынче – он кулак, а значит, — классовый враг, « с корнем его как вредителя».
А семья Гаевых… Ведь там детей одиннадцать штук. А ведь всех их будут выселять. Даже Разметнов не выдерживает: «Я не обучен! Я… Я… с детишками не обучен воевать!..».
Наверное, чтобы осознать весь драматизм событий, надо читать не только текст, но и видеть подтекст. Раскулачивание и выселение кулаков в Гремячем Логу имеет даже дату – 4 февраля после убийства Хопровых. И есть в романе глава, начинающаяся с этого месяца.
«Февраль…
Жмут, корежат холода. В белом морозном накале встает солнце… Ягнят и козлят зимнего окота уже не оставляют на базах. Сонные бабы по ночам выносят их к матерям, а потом опять несут в подолах в угарное тепло куреней…
Февраль…
Предрассветная синяя тишина. Меркнет пустынный Млечный Путь.
Февраль…»
Трижды почему-то повторяет писатель «февраль…» (с многоточием). Какую информацию заключает в себе это многоточие. Прямая информация та, что «бабы» из жалости даже ягнят, спасая от холода, несут в тепло. А вот гаевских одиннадцать на – «ят» будут выселять и, конечно же, не в вагонах первого класса повезут их куда-то. Вот об этом заставляет подумать умолчание с многоточием. Но в чем повинны дети?
Есть еще в романе сцена с подтекстом. Сцена вроде радостная, даже торжественная. Идет распределение кулацкого добра. Жена Демки Ушакова «обмерла над сундуком, насилу отпихнули.
— Родимые!.. Родименькие!.. Погодите, я, может, ишо не возьму эту юбку… Сменяю… Мне, может, детишкам бы чего… Мишатке… Дунюшке…
У Давыдова, случайно присутствовавшего при этой сцене, сердце дрогнуло… Он протискался к сундуку, спросил:
— Сколько у тебя детей, гражданочка?
— Семеро… — шепотом ответила Демкина жена.
— У тебя есть детское? – негромко спросил Давидов у Якова Лукича.
— Есть.
— Выдай этой женщине для детей все, что она скажет.
— Жирно ей будет!..
— Это еще что такое?.. Ну?..
И Давыдов злобно ощерил щербатый рот, и Яков Лукич торопливо нагнулся над сундуком».
Вроде и радостное событие для тех, кому устраивает Давыдов счастливую жизнь. Вроде бы и радоваться надо и самому председателю. А вот нет… «Злобно ощерил рот…» Разозлился, с досадой прикрикнул. А, может, не столько на Островнова, сколько на самого себя. От сознания того, что вещи, которые он приказал отдать Демкиным детям, были отняты у других детей. Отняты и выгнаны в февральские морозы лишь только за то, что дети эти родились в зажиточных семьях.
Давыдов и его друзья не признают христианскую веру казаков. Воинствующие атеисты уверены, что царство Божие они создадут здесь на земле, да «еще при этой жизни». Разметнов запросто смазывает лампадным маслом сапоги, авторитетно заявляет: «Ить сказано же было дуракам неоднократно, что все это есть опиум и затмение мозгов». Давыдов запрещает провести молебен в поле, убеждая казаков, что «хозяйство вести надо с наукой, а не с попами. А дождь и так будет». А Нагульнов, одержимый революционной идеей, готовый расстрелять всех врагов советской власти, способен на решительные действия: «А поп пущай лучше и не является. Я его , волосатого жеребца, при всем народе овечьими ножницами остригу».
Разрушители старого мира и слышать не хотят о великих и вечных законах, которым следовали их предки.
Спеша к «мировой революции» ошиблись «устроители» счастливой жизни и в обобществлении птицы и мелкого рогатого скота.
Допускались перегибы и в политике партии, но в статье «Головокружение от успехов в злоупотреблениях» были обвинены только исполнители вроде Нагульнова. Имел место и открытый обман, когда вышедшим из колхоза имущество не возвращали. А без инвентаря казаку невозможно содержать хозяйство. Поэтому он вновь должен был вернуться в колхоз.
Сложным окажется для понимания Давыдова и его друзей и само понятие «народ». Жизнерадостный, с чувством юмора, добрый, доверчивый и в то же время легковерный, подверженный стихии.
Достаточно было пустить слух о том, что семенной фонд вывезут в соседний хутор Ярский, как казачки устроили «бабий бунт». С легкой руки Якова Лукича начался массовый убой скота.
И все-таки писателю дороги и Давыдов, и Нагульнов, и Разметнов. Не лишены они добрых, человеческих чувств. Верит в счастливое будущее Федотки Давыдов. Может он и багроветь от гнева, бледнеть от ярости, розоветь от смущения, краснеть от стыда. Да и Макар Нагульнов, о котором Давыдов скажет: «Путаник, но ведь страшно же свой».
Новым содержанием наполняется вторая книга романа. Мы видим, как у Давыдова по-хорошему дрогнуло сердце, когда он увидел, приехав в полевую бригаду, «как дружно все встали из-за стола, приветствуя его… С ним успели крепко сжиться, его приезду были искренне рады, встречали его как родного».
Давыдова и Нагульнова нельзя все же причислить к когорте железных большевиков, они все же не утратили способности любить, жалеть и страдать, не забыли вкуса слез и не разучились краснеть. Скорее не вина, а беда их была в том, что они были просто образцовыми исполнителями великих приказов, идущих «сверху». А исполнителям ни думать, ни чувствовать по статусу не полагалось. Каждая эпоха имеет своих исполнителей.
И все-таки… Погибли два человека, честные, преданные идее. Неужели зря? Нужны ли были колхозы людям? Не было ли это ошибкой?
Мы видим, как изменилось сознание крестьян, люди обретали уверенность, достоинство, стали добрее друг к другу, доверчивее. Пополнилась гремяченская партячейка. Планируется открыть детсад, библиотеку, за счет колхоза едет учиться Варя Харламова.
Нужны ли были колхозы?.. Коллективизация имела свои и значительные издержки, но история подтвердила верность главной идеи – создание колхозов. В Великую Отечественную войну именно колхозы кормили и фронт и тыл. И в послевоенное время восстановление хозяйства тоже легло на плечи колхозов.
Роман все же о другом. Любая идея должна проводиться в жизнь ценой наименьших потерь. Бесчеловечно ломать сознание, привычный уклад жизни простого народа, следуя политическим намерениям. Преобразования нельзя проводить под лозунгами, как это было в тридцатые годы: «Даешь сплошную коллективизацию!», «Уничтожим кулака как класс!», «Год великого перелома!».
Это обрекает в итоге на злоупотребление и жестокость.
Но поднята ли целина в романе? Целина всего лишь вспахана, но это еще не конечный победный результат. Её еще надо засеять, чтобы потом собрать урожай. Жизнь пока в Гремячем Логу торжествует. Об этом говорят и пейзажные зарисовки. Но на глобальные изменения в сознании людей потребуется еще не один десяток лет. Сознание нельзя изменить за такой короткий срок.

Темы: Шолохов М.А. | Ваш отзыв »

Отзывы

© mir-lit.ru. Копирование материалов сайта разрешено только при установке обратной прямой гиперссылки