Рубрики


« | Главная | »

«Роль лирических отступлений в романе М.Шолохова «Тихий Дон»

Автор: Раиса Фёдоровна | 20 Янв 2011


«Мелеховский двор – на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут на север к Дону. Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь ракушек, серая изломистая кайма нацелованной волнами гальки и дальше перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона…
В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий».
Так начинается роман – эпопея Шолохова… С мелеховского двора, с великой казачьей реки – Дона…

И вот замкнулся великий круг великого романа. «Утром на следующий день Григорий подошел к Дону… У крутояра лед отошел от берега. Прозрачно – зеленая плескалась и обламывала иглистый ледок окраинцев…
Ниже хутора он перешел Дон по синему, изъеденному ростепелью, мартовскому льду, крупно зашагал к дому».
Кольцевое обрамление, связанное с Доном, его бескрайними степями, помогает нам, читателям, осознать главную мысль великой эпопеи: носила история Мелеховых по полям, ломала их судьба, пытаясь вырвать с корнями из этой земли, навсегда лишить родины. Но не оборвала она ниточек, связывающих мелеховский род с Доном, с его бескрайними степями.
Название романа, пейзажная зарисовка великого Дона говорит нам о том, насколько важны в романе образы природы. Наибольшее число лирических отступлений связаны именно с природой. И она не просто фон, на котором разворачиваются события. Природа самостоятельный герой «Тихого Дона» со своей судьбой и своим характером.
И это неслучайно. Казак – землепашец живет по заведенному природой порядку, в полной гармонии с ней и кормящийся от ее плодов. Люди и природа в «Тихом Доне» дышат одной жизнью. Помнят друг о друге. Картины природы создают эмоциональный фон для всего изображаемого. И в то же время природа в романе – это и некая основа, без которой изображаемая жизнь в нем выглядела бы беспочвенной, почти абстрактной.
Природа помогает нам, читателям, выявлять нравственную и духовную ценность героев романа.
Она может принимать непосредственное участие в жизни человека. Великим народным горем вторглась в жизнь казаков хутора Татарского война с Германией.
В духе старых поверий писатель рисует мрачный пейзаж, предвещающий беду: «Ночами густели за Доном тучи, лопались сухо к раскатисто громовые удары, но не падал на землю, пышущую жаром горячечным, дождь, вхолостую палила молния… По ночам – на колокольне ревел сыч. Зыбкие и страшные висели над хутором крики, а сыч с колокольни перелетал на кладбище…
- Худому быть, – пророчили старики… – Война пристигнет».
В отличие от Л.Толстого М.Шолохов однозначно и категорически не приемлет войны – ни Первой мировой, ни тем более братоубийственной Гражданской, потому что она разрушительна для основы основ человеческой жизни – для семьи. Она разрушительна для казачества, потому что лишает возможности пахать сеять, убирать урожай. К этому выводу приходим мы, читая пейзажную зарисовку. «Вызревшие хлеба топтала конница, на полях легли следы острошипых подков, будто град пробарабанил по всей Галиции. Тяжелые солдатские сапоги трамбовали дороги, щебнили шоссе, взмешивали августовскую грязь.
Там, где шли бои, хмурое лицо земли оспой взрыли снаряды: ржавели в ней, тоскуя по человеческой крови, осколки чугуна и стали. По ночам за горизонтом тянулись к небу рукастые алые зарева, зарницами полыхали деревни, местечки, городки. В августе – когда вызревает плод и доспевают хлеба, – небо неулыбчиво серело, редкие погожие дни томили парной жарой».
Любовь казаков к своей родине, земле Донщины, писатель выражает тоже пейзажной зарисовкой. «Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов…
Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок, суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей не ржавеющей кровью политая степь!».
Природа помогает нам понять, насколько нелегок труд казака – землепашца. А в этой природной зарисовке, кажется, слились воедино – люди и природа. Природа напоминает казаку о времени. Поля созревшей пшеницы торопят казака.
«Над степью – желтый солнечный зной. Желтой пылью дымятся нескошенные вызревшие заливы пшеницы. Иссиня – желтая наволока неба накалена жаром. Там, где кончается пшеница, – шафранная цветень донника».
Всем хутором выезжают казаки в поле. Косят жито, выматывая в косилках лошадей, задыхаясь в духоте, в пыли, в жаре…
Картины природы помогают нам понять душевное состояние героев. Иногда они как бы вторят друг другу, между ними проходят созвучия, в них есть что-то общее.
Например, душевное состояние Аксиньи, тоскующей по своему любимому Гришке, предваряет картина природы. «Зимою над крутобережным скатом обдонской горы, где-нибудь над выпуклой хребтиной спуска… кружат, воют знобкие зимние ветры. Они несут с покрытого голызинами бугра белое крошево снега, сметают его в сугроб, громоздят в пласты. Сахарно – искрящаяся на солнце, голубея в сумерки… повиснет над обрывом снежная громадина.
Будет она, грозная безмолвием, висеть до поры, пока не подточит ее из-под исподу оттепель или … не толкнет порыв ветра. И тогда, влекомая вниз, низринится она, сокрушая на своем пути мелкорослые кустарники, ломая деревца боярышника, стремительно влача за собой серебряный подол снежной пыли…».
«Так и многолетнему чувству Аксиньи, копившемуся подобно снежному наносу, нужен был самый малый толчок. И таким толчком послужила встреча с Григорием, его ласковое: «Здравствуй, Аксинья дорогая!».
А вот другая сцена… Аксинья находит в траве цветок ландыша: «По дороге обратно, в Вёшенскую, отойдя на приличное расстояние от боевых траншей, когда звуки природы окончательно пересилили звуки войны, на открытой поляне присела Аксинья передохнуть. Прислушиваясь к сокровенному звучанию мира, отыскала по томительному и сладостному аромату цветок ландыша. Оставаясь по-прежнему благоухающим и нежным, ландыш заметно поддался увяданию, и, перебирая маленькие беленькие чашечки, снизу уже сморщенные и почерневшие, непонятно почему вспомнила Аксинья всю свою прожитую жизнь, а вспомнив, всплакнула горько: видно, стара стала, станет ли женщина смолоду лить слезы оттого, что сердце схватывает случайное воспоминание».
Столкнулись «звуки войны» и «звуки природы». «Звуки войны…» Они напоминают о смерти, о бедах, страданиях. И только природа вносит в душу полную гармонию. Только в единении с природой человек думает о жизни, о счастье. Вспомнила при «звуках природы» прожитую свою жизнь и Аксинья. А в ней – только думы о Григории. О нем она думала всегда, и тогда, когда «по ночам, исступленно лаская мужа», думала Аксинья не о Степане. «В мыслях шла баба на новое бесчестье, на прежний позор: решила отнять Гришку у счастливой, ни горя, ни радости любовной не ведавшей Натальи…
Решила накрепко: Гришку отнять у всех, залить любовью, владеть им всегда».
И есть в этой поздней бабьей любви что-то природно – стихийное. Сколько разных цветов бросал автор на алтарь любовных чувств Аксиньи. И постоянно смущает подтекст: если это ландыши (как в этой природной картинке), то уже отцветающие, если листья, то прошлогодние, тронутые тлением, гниющие.
О чем мог напомнить Аксинье этот найденный, уже увядающий цветок? Что вспомнила она и почему заплакала? Вспомнила, наверняка, Аксинья семью, в которой не было ни христианско – православной чистоты, ни святости семейных отношений. Вспомнила, как ночью отец ее, пятидесятилетний старик, «связал ей треногой руки и изнасиловал».
В семнадцать лет выйдя замуж за Степана, не изведала она того семейного счастья, которого так хотелось. С первой же брачной ночи он стал избивать Аксинью, часто и жутко напиваться. Мстил ей за её «порченность». «Не своей» считали её и казачки хутора.
Впервые по-настоящему полюбила Аксинья Гришку Мелехова, но и здесь нужно было бороться за свою «счастливую и срамную любовь».
Как и ландыш, «томительный и сладостный», но уже «отцветающий», так и Аксинья, притягательная внешней красотой, но не создавшая крепкой семьи, покоящейся на православной святости, верности.
В романе немало лирических отступлений, посвященных автором женщине. И это неслучайно. В силу того, что жизнь казака сопряжена с постоянными сборами, военными походами, статус женщины – казачки не ограничивается ролью «куховницы». В длительное отсутствие мужа она становится ответственной и полноценной хозяйкой дома и имущества.
Вот короткое лирическое отступление об Ильиничной. Незаметная, как-то невидимая в жизни. В чем она видела смысл своей жизни? Вот ее короткое воспоминание о молодости. «Она увидела себя – молодую, рослую, красивую… Она идет, спешит к стану. Под ногами ее шуршит, покалывает голые икры стерня, горячий ветер сушит на спине мокрую от пота, вобранную в юбку рубаху, обжигает шею. Лицо ее полыхает румянцем, от прилива крови тонко звенит в ушах. Она придерживает согнутой рукой тяжелые, тугие, налитые молоком груди и, заслышав захлебывающийся детский плач, прибавляет шагу, на ходу расстегивая ворот рубахи… Милый ты мой сыночек? Расхорош ты мой! Уморила тебя с голоду мать…»
Таковы они, «казачьи мадонны», смысл жизни которых по-христиански человечен, благороден и некрикливо – созидателен.
Но самое тяжелое бремя, выпавшее на долю женщины – казачки – это ожидание, томительное ожидание своих казаков с войны. «Женщины проводили дни в напряженном и тревожном ожидании и каждый раз, встречая коров на выгоне, подолгу стояли, вглядываясь из-под ладоней – не покажется ли на шляху запоздалый пешеход?
Приходил домой какой-нибудь оборванный, обовшивевший и худой, но долгожданный хозяин, и в хате начиналась радостная, бестолковая суета: грели воду для черного от грязи служивого, дети наперебой старались услужить отцу и караулили каждое его движение, растерявшаяся от счастья хозяйка то кидалась накрывать на стол, то бежала к сундуку, чтобы достать чистую пару мужниного белья…
Не успевал хозяин переодеться после купанья, как уже в хату полно набивалось женщин. Приходили узнать о судьбе родных, пугливо и жадно ловили каждое слово, служивого. А спустя немного какая-нибудь женщина выходила во двор, прижав ладони к залитому слезами лицу, шла по проулку, как слепая, не разбирая дороги. И вот уже в одном из домишек причитала по мертвому новая вдова и тонко вторили ей плачущие детские голоса…»
А какой эмоциональной силой проникнуто лирическое отступление о преступности, жестокости войны… Войны, забирающей жизни тех, кто только начинает сознательно жить, тех, кому природой предназначена высокая роль – роль продолжателей казачьего рода.
«Чем бы им не жить дома, не кохаться? А вот надо идти навстречу смерти… И идут. Молодые, лет по шестнадцати – семнадцати парнишки, только что призванные в повстанческие ряды, шагают по теплому песку, скинув сапоги и чиричонки… Им война – в новинку, вроде ребячьей игры… «Куга зеленая!» – пренебрежительно зовут их фронтовые казаки, обучая на практике, как рыть окопы, как стрелять, как носить на походе служивское имущество… И до тех пор «кужонок» смотрит на окружающий его мир войны изумленным, птичьим взглядом, до тех пор подымает голову и высматривает из окопчика, сгорая от любопытства, пытаясь рассмотреть «красных», пока не щелкнет его красноармейская пуля. Ежели – насмерть, вытянется такой шестнадцатилетний «воин», и ни за что не дашь ему его коротеньких шестнадцати лет.
Отвезут его на родной хутор, схоронить на могилках, …встретит его мать, всплеснув руками, и долго будет голосить по мертвому, рвать из седой головы космы волос. А потом, когда похоронят и засохнет глина на могилке, станет, состарившаяся, пригнутая к земле неусыпным материнским горем, ходить в церковь. Поминать своего «убиенного Ванюшку или Семушку…».
А вот другое лирическое отступление. О детях, для которых война тоже стала трагедией. О Григории, уставшего от войны, душе которого хотелось одного – мира и тишины, хотелось домой, хотелось «убирать скотину, метать сено…». Семь полных лет носило его войной, восемь раз возвращался он в стены родного куреня. Душевное состояние Григория после всего пережитого помогает понять лирическое отступление: «Проснулись детишки. Григорий взял их на руки, усадил к себе на колени и, целуя их поочередно, улыбаясь, долго слушал веселье щебетанье.
Как пахнут волосы у этих детишек! Солнцем, травою, теплой подушкой и еще чем-то бесконечно родным. И сами они – это плоть от плоти его, – как крохотные степные птицы. Какими неумелыми казались, большие, черные руки отца, обнимавшие их. И до чего же чужим в этой мирной обстановке выглядел он – всадник, на сутки покинувший коня, насквозь пропитанный едким дымом солдатчины и конского пота, горьким запахом походов и ременной амуниции…».
Братоубийственная война… Неоправданная, бесчеловечная по вине которой гибнут казаки, страдают дети и женщины.
Таким образом, лирические отступления помогают нам, читателям, глубже осознать весь ход событий романа. Они не только усиливают смысловую нагрузку, они ведут самостоятельный рассказ обо всем и обо всех.

Темы: Шолохов М.А. | Ваш отзыв »

Отзывы

© mir-lit.ru. Копирование материалов сайта разрешено только при установке обратной прямой гиперссылки